У вас как? Утро доброе?

Пока пою, пока дышу, любви меняю кольца,
я на груди своей ношу три звонких колокольца,
они ведут меня вперёд и ведают дорожку,
сработал их под Новый Год знакомый мастер Прошка.
Пока дышу, пока пою и пачкаю бумагу,
я слышу звон - на том стою, а там, глядишь, и лягу,
Бог даст - на том и лягу
.
К чему веду? Да так, пустяк - вошёл и вышел случай:
я был в Сибири, был в гостях, в одной весёлой куче.
Какие люди там живут! Как хорошо мне с ними!
А он... не помню, как зовут - я был не с ним, с другими!
А он мне - пей! - и жёг вином. - Кури! - и мы курили,
потом на языке одном о разном говорили,
потом на языке родном о разном говорили.
И он сказал: - Держу пари, похожи наши лица,
но всё же, что ни говори, я здесь, а ты - в столице...
Он говорил, трещал по шву: мол, скучно жить в Сибири,
вот в Ленинград или в Москву -
он показал бы большинству
и в том и в этом мире.
- А здесь чего? Здесь только пьют, мечи для них бисЕры,
здесь даже бабы не дают,
сплошной духовный неуют
и все, как кошки, серы.
- Здесь нет седла, один хомут,
поговорить-то не с кем,
ты зря приехал, не поймут -
не то, что там, на Невском...
- Ну как тут станешь знаменит -
мечтал он сквозь отрыжку,-
да что там у тебя звенит,
какая мелочишка?
.
Пока я это всё терпел и не спускал ни слова,
он взял гитару и запел - пел за Гребенщикова...
Мне было жаль себя, Сибирь, гитару и Бориса,
тем более, что на Оби мороз всегда за тридцать.
Когда закончил, он сказал, что снег считает пылью..
Я встал и песне подвязал оборванные крылья
и спел свою, сказав себе: - Держись! - играя кулаками,
а он сосал из меня жизнь глазами-слизняками.
Хвалил он - ловко врезал ты по ихней красной дате...
И начал вкручивать болты про то, что я - предатель...
.
Я сел, белее, чем снега. Я сразу онемел как мел -
мне было стыдно, что я пел, за то, что он так понял,
что смог дорисовать рога, что смог дорисовать рога
он на моей иконе!
.
- Как трудно нам, тебе и мне, -
шептал он, - жить в такой стране
и при социализме...
Он истину топил в говне,
за клизмой ставил клизму.
Тяжелым запахом дыша,
меня кусала злая вша,
чужая тыловая вша.
Стучало сердце, звон в ушах...
- Да что там у тебя звенит? -
И я сказал: - Душа звенит, обычная душа
.
- Чем ей звенеть? Ну ты даёшь! Ведь там одна утроба!
С тобой тут сам звенеть начнёшь... И я сказал: - Попробуй!
Ты не стесняйся, оглянись, такое наше дело -
проснись, да хорошо встряхнись, да так, чтоб зазвенело!
Зачем живёшь? Не сладко жить и колбаса плохая?
Да разве ж можно не любить? Вот эту бабу не любить,
когда она такая!
Да разве ж можно не любить,
да разве можно хаять?
.
Не говорил ему за строй, ведь сам я не в строю.
Да строй не строй - ты только строй, а не умеешь строить - пой,
а не поёшь - тогда не плюй!
Я не герой, ты не слепой, возьми страну свою
.
Я первый раз сказал о том, мне было нелегко,
но я ловил открытым ртом родное молоко.
И я припал к её груди, и рвал зубами кольца -
была дорожка впереди, звенели колокольца
.
Пока пою, пока дышу, дышу и душу не душу,
в себе я многое глушу - чего б не смыть плевка?
Но этого не выношу. И не стираю. И ношу.
И у любви своей прошу хоть каплю молока.

Александр Башлачёв, 1985